Любимые стихи

Вы, верно, знаете, друзья,
Весь алфавит от А до Я,
А – это Аист,
Б – Барсук,
Г – это Гусь,
а И – Индюк,
С – это Слон,
Я – это Як,
На этом алфавит иссяк,
Ответит вам любой малец,
Что буква Я – всему конец.

Не стану спорить с ним,
Зачем?
Индюк и Гусь
Известны всем,
Но я бывал
В таких местах,
Но я видал
Таких зверей,
Что даже в Главном Словаре
На тысячи двухстах листах,
Как ни листай, не слышишь их.
Да там и нету букв таких!
Другая азбука нужна,
Чтоб записать их имена,

Я – не конец. Наоборот,
Я – этот лестница и вход

В другую быль, в другую даль,
Вы не бывали там?
А жаль!

Прощайте, Аист, Слон и Як!
Пред нами – дальний путь.
Итак,
Мы отправляемся в края,
Лежащие за буквой Я.

За буквой Я есть буква ФЬОК.
С той буквы пишется зверек,
Которого зовут Фьок-Флёк.
Он беспробудно дрыхнет днем
Под олеандровым кустом,
Свернувшись в маленький клубок;
А ночью, вспрыгнув на пенёк,
Блестящей освещён луной,
Жонглирует, глаза скосив,
Сухими косточками слив –
И не обронит ни одной!

За буквой ФЬОК есть буква ХТЫ
С той буквы пишутся Хихты,
Высокогорные киты,
Живущие в стране Памир,
О них еще не знает мир,
Их не видал почти никто,
Раз в десять лет, а может в сто
С вершин спускаются Хихты,
Чтоб сбросить старые хвосты
В долине – испить воды
Из озера Хурды-Мурды.

За буквой ХТЫ есть буква ДРЖАЛ.
С той буквы пишут Дребезжал –
Огромных дребезжащих ос,
Кусающих из-за угла,
Чьё жало жгучей папирос,
Острей, чем острая игла.
Их мухоловкой не убить,
Из можно только подстрелить
(О чём предупреждаю вас)
Большим солёным огурцом,
Причём попав тупым концом,
И непременно – в правый глаз.

Вот буква НУНЧ. Она нужна
Для верхового Нунчуна.
Нунчун незаменим в пути:
Он может груз большой везти.
Извилины его рогов –
Всегда к услугам седоков.
Там уместиться без труда
Кастрюля и сковорода,
Половник, чашек восемь штук,
Баранок связка и утюг,
Корзина (с клюквой, например),
Ключи от дома, револьвер,
Зубная щетка, зонтик, таз,
Иголка с ниткой про запас,
Будильник, путевой альбом
И даже клетка со щеглом.

Вот буква КНЫХ. С неё пиши
Кньшей. Есть мелкие Кныши,
Что в нишах узеньких живут
В ущельях Фолли-Волли-Вуд.
Но этих ниш, как говорят,
В ущелье меньше, чем зверят;
И потому любой малыш,
Едва заняв одну из ниш,
Сидит там тихо, не дыша,
Чтобы никто его, Кныша,
Из ниши не погнал вашей.
Вот в чем проклятие Кнышей!

Вот буква БЛЮМБ. Смотри скорей:
С той буквы пишут Блюмбарей,
Они хотя и не вкусны
И не подходят для ухи,
Зато беззубы и скромны,
Миролюбивы и тихи,
К тому же эти Блюмбари
Плывучи, словно пузыри,
И может каждый Пилигрим
Легко перебежать по ним,
Гиматия[1] не замочив,
Через любой морской пролив.

Есть буквы БРЫ для слова Брыль.
Ты много миллионов миль
От наших Солнца и Земли,
В глухой космической дали
Живут в пространстве два Брыля,
Похожие на две метлы.
Вокруг проносятся, пыля,
Кометы, жарки и светлы.
Но холодно и тошно им
В угрюмой пустоте двоим,
Сыграть ли в шашки, в домино –
Всё переиграно давно!
На Брыля Брыль с тоской глядит –
Как в зеркале, там тот же вид.
И вот от скуки Брылем Брыль
Метёт космическую пыль.

Вы не устали? Я бы мог
Вести вас дальше тропкой строк
И много новых букв открыть.
Но погодим. Умерим прыть.
Я вам при встречи расскажу
Про Жужепаха с буквы ЖУ,
Про Дрязгодила с буквы ДРЯЗ…
Но это – в следующий раз.

Мы вновь отправимся в поход.
Кто догадается – поймёт,
Что всех дорог не перечесть,
Что многое на свете есть
Помимо Яка и Гуся, –
И сказка, стало быть, не вся.

Я – не конец. Наоборот,
Я – это лестница и вход
В необычайные края,
Лежащие за буквой Я

Хотел бы ты хоть раз
Попасть на показ
Узнать где правда а где ложь
И не упасть не раз в дрожь
Определил бы ты хоть раз
Для украшения твоих ваз
Что для тебя главнее
Взять темней или белее
Не разу не нужно врать
И чужое не брать
Но не смей быть ниже
Не приближайся ближе
Не уступай никому
И всегда верь в свою мечту
Уважай свою главу
Не показывай почему
Не ищи оправдание
Поищи словосочетание
Определи кто ты
И обращайся ко всем на вы
Не думай что ты сильней
Не делай себя белей
Не доказывай ничего
Кроме права своего…

Останешься ты снаружи, или решишься войти
Разум отдашь или душу, есть только 2 пути
Если войдешь, куда идти дальше?
На право путь правды, налево фальши
Можно так растеряться что начнешь вдруг бежать
По извилистым тропкам, где костей не собрать
И пройдя много миль по пространствам безликим
Оказаться в местах бесполезных и диких
В местах ожидания, где люди просто ждут...
Ждут поезда, что бы уехать
Ждут, что автобус придет,
Иль самолет их унесет,
Или письмо вдруг дойдет,
Или дождь пойдет,
Что зазвонит телефон,
Или выпадет снег,
Ждут просто ДА или НЕТ!
Или жемчуга нить,
Иль медный таз,
Ждут как им быть,
Или новый шанс...

СЛОН ХОРТОН ЖДЕТ ПТЕНЦА
— Ах, мне надоело!
Ах, как я устала! —
Ленивая Мейзи капризно шептала.—
Я ногу на этом гнезде отсидела!
Какое противное, скучное дело! Нет! Если себе я замену найду, то я на каникулы сразу уйду! Да я ни секунды бы здесь не сидела, когда бы замену себе приглядела!
Тут Мейзи как раз увидала слона.
— Ах, здравствуйте, Хортон! —
сказала она.—
Я так отсидела здесь левую ногу... Быть может, тут вы посидите немного? Слон Хортон ужасно смеялся в ответ:
— Ну что вы! На мне ведь ни перышка нет!
Ни крыльев, ни клюва... И, кроме того,
Яйцо так мало! Я велик для него!
— Ну да... Вы довольно высокого роста...
Но вам беспокоиться не о чем. Просто
садитесь! Хотя вы не так и малы,
но как вы мягки! Как нежны и милы! Слон буркнул:
— Нет-нет... Вы уж как-нибудь сами...
Но птичка взмолилась к нему со слезами:
— Пожалуйста! Я ненадолго! Клянусь!
Я слово даю вам, что скоро вернусь!
— Ну, что ж... коли так... то попробовать можно.
Я буду сидеть на яйце осторожно.
Я буду стараться его не сломать.
— До встречи! — пропела беспечная мать.
Исследовав дерево, прежде всего
слон Хортон подпорки нашел для него:
— Пусть дерево будет надежным и прочным.
Ведь тонны четыре во мне — это точно.
Обычно я все же стоял на полу...
И слон осторожно полез по стволу.
Долез. Улыбнулся. Вокруг поглядел...
И сел на гнездо.
И сидел...
И сидел...
И днем он сидел, согреваю яйцо,
и ночью,
и ветры хлестали в лицо,
и молнии бились,
и гром грохотал...
— Погодка неважная...— слон бормотал.—
Мне мокро... и холодно... и... неприятно...
Скорее бы Мейзи вернулась обратно!
А Мейзи в то время на Пальмовом пляже о милом гнезде и не помнила даже. Решила она, что отныне ничто ее не заставит вернуться в гнездо. А Слон между тем все сидел и сидел.
Вот осень настала. И лес облетел.
Деревья надели свой зимний наряд.
На хоботе грустно сосульки висят...
А Слон все сидит и упрямо твердит:
— Яйцо не замерзнет!
Птенец победит!
По-моему, мысль моя очень проста:
слон верен от хобота и до хвоста. Он
так и сидел без травинки и сна, пока,
наконец, не настала весна. Но беды
иные с весной начались! Все звери
лесные вокруг собрались, кричали,
шумели, давились от смеха:
— Слон Хортон на дереве!
— Что за потеха!
— Он, может, теперь и по небу летает?
Ведь он себя, кажется, птицей считает!
Они разбежались...
А Хортон остался...
Он так бы сейчас по траве покатался!
Он так бы сейчас погулял, побродил!..
Но слон все сидел и упрямо твердил:
— По-моему, мысль моя очень проста:
слон верен от хобота и до хвоста.
Какая бы нас ни постигла беда,
ребенку не будет, не будет вреда! Но
Хортон-бедняга не знал ничего о том, что
еще ожидало его. Пока он сидел,
позабыв про покой, такой терпеливый и
добрый такой, охотники медленно
крались к гнезду и ружья нацеливали на
ходу. И слон увидал из гнезда своего
три дула, нацеленных на него!
Бежал ли от страшной опасности слон?
Нет! Даже и с места не сдвинулся он.
Слон Хортон не струсил и прочь не удрал.
Он выпятил грудь и свой хобот задрал. И
так на охотников смело глядел, как будто
бы молча сказать им хотел: «Стреляйте!
Я здесь остаюсь до конца. Ведь я без
тепла не оставлю яйца. По-моему,
мысль моя очень проста: слон верен от
хобота и до хвоста». ...Охотники вовсе в
него не стреляли.
И ружья из рук их на землю упали.
Смотрите! Смотрите! — они закричали.—
Такого нигде мы еще не встречали!
На дереве — слон!
Как забавно!
Как ново!
Ведь это неслыханно! Честное слово!
Не будем его убивать. Пощадим.
Мы в цирк подороже его продадим.
Телегу огромную соорудили,
беднягу слона на нее посадили,
и Хортон оставил родные места,
несчастный от хобота и до хвоста. И
к самым вершинам телега ползла, и
к самому небу телега везла и ствол, и
гнездо, и яйцо, и слона... И к самому
морю спустилась она. И вот, помахав
на прощанье земле, слон Хортон
качается на корабле.
Но гнездам, и яйцам, и даже слонам
не так уж привычно сновать по волнам.
А шторм разгулялся! И не утихал.
И Хортон сидел и устало вздыхал:
— По-моему, мысль моя очень проста:
я гибну от хобота и до хвоста.
И так две недели. И так две недели...
Но вот они берег вдали разглядели.
Подъемного крана тугая стрела
слона и гнездо к небесам вознесла.
И ствол, и яйцо, и гнездо, и слона
в Нью-Йоркском порту опустила она.
И ствол, и яйцо, и гнездо, и слона
купила бродячая труппа одна. И вот
потекли бесконечные дни. И люди
глазели. Смеялись они. В Чикаго,
Вихайкене и Вашингтоне, в Огайо, в
Даутоне и в Бостоне, и в Каламазоо, и в
Минесоте, смеялись в Канзасе, смеялись в
Дакоте, за несколько центов всегда и везде
смеялись над странным слоном на гнезде.
...И Хортон мрачнел, но с гнезда не сходил.
В шатре цирковом он печально твердил: —
По-моему, мысль моя очень проста: слон
верен от хобота и до хвоста. Но цирк,
продолжая свой долгий вояж,
приехал однажды на Пальмовый пляж.
И кто прилетел поглядеть на слона?
Бездельница Мейзи!
Конечно, она!
Все так же ленива, все так же беспечна,
она о гнезде позабыла, конечно.
И вдруг, увидав балаган в отдаленье,
пропела: «Ура! Поглядим представленье!»
И Мейзи, как молния, вниз головой
с небес ворвалась в балаган цирковой...
— Ого... что за встреча...— она пропищала.—
Мне кажется, я вас когда-то встречала...
Слон вздрогнул... и стал вдруг белее, чем мел!
Он что-то беглянке ответить хотел,
но хруст скорлупы балаган огласил!
В ней кто-то царапался что было сил!
И тут у слона просветлело лицо!
Он крикнул:
— Мое дорогое яйцо!
Но пискнула Мейзи:
— Неправда!
Ты лжешь!
Ты — слон!
И на птицу ничуть не похож!
И дерево это мое! и яйцо!
Ты лжешь мне бессовестно прямо в лицо! И
бедному Хортону стало невмочь. С тяжелой
душою он двинулся прочь. Но тут
разломилась совсем скорлупа — и
замерли Мейзи, и слон, и толпа...
Ведь то, что на свет из нее вылетало,
приветливо хоботом длинным мотало!
И хвостик слоновий,
и уши,
и кожа —
все страшно на Хортона было похоже! И
люди вокруг головами качали! Они ликовали!
Смеялись! Кричали! «Смотрите! Ура!
Новый вид!
Слоно-птица!»
Но так и должно было это случиться.
Ведь молнии бились. И шторм бушевал, а
Хортон сидел и яйцо согревал. И слон
возвратился в родные места, счастливый
от хобота и до хвоста.

Сны о Грузии - вот радость! И под утро так чиста виноградовая сладость, осенявшая уста. Ни о чем я не жалею, ничего я не хочу - в золотом Свети-Цховели ставлю бедную свечу. Малым камушкам во Мцхета воздаю хвалу и честь. Господи, пусть будет это вечно так, как ныне есть. Пусть всегда мне будут в новость и колдуют надо мной милой родины суровость, нежность родины чужой.

Не в силах жить я коллективно:
по воле тягостного рока
мне с идиотами — противно,
а среди умных — одиноко.
Живя легко и сиротливо,
блажен, как пальма на болоте.
еврей славянского разлива,
антисемит без крайней плоти.

И.Губерман

Осел останется ослом{,}
Хотя осыпь его звездами:
Где должно действовать умом,
Он только хлопает ушами.
Державин. Вельможа.

Осень. Сказочный чертог,
Всем открытый для обзора.
Просеки лесных дорог,
Заглядевшихся в озера.

Как на выставке картин:
Залы, залы, залы, залы
Вязов, ясеней, осин
В позолоте небывалой.

Липы обруч золотой -
Как венец на новобрачной.
Лик березы - под фатой
Подвенечной и прозрачной.

Погребенная земля
Под листвой в канавах, ямах.
В желтых кленах флигеля,
Словно в золоченых рамах.

Где деревья в сентябре
На заре стоят попарно,
И закат на их коре
Оставляет след янтарный.

Где нельзя ступить в овраг,
Чтоб не стало всем известно:
Так бушует, что ни шаг,
Под ногами лист древесный.

Где звучит в конце аллей
Эхо у крутого спуска
И зари вишневый клей
Застывает в виде сгустка.

Осень. Древний уголок
Старых книг, одежд, оружья,
Где сокровищ каталог
Перелистывает стужа.


Борис Пастернак