Любимые стихи

Иосиф Бродский

Евгению Рейну, с любовью

Плывет в тоске необьяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.

Плывет в тоске необьяснимой
пчелиный ход сомнамбул, пьяниц.
В ночной столице фотоснимок
печально сделал иностранец,
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.

Плывет в тоске необьяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывет в тоске необьяснимой.

Плывет во мгле замоскворецкой,
плывет в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на желтой лестнице печальной,
и от любви до невеселья
под Новый год, под воскресенье,
плывет красотка записная,
своей тоски не обьясняя.

Плывет в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льется мед огней вечерних
и пахнет сладкою халвою,
ночной пирог несет сочельник
над головою.

Твой Новый год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необьяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.


* * *

дурею
завораживает
продирает насквозь

гениально

просто по настроению подходит:


... и мне в окошко постучал
Сентябрь багряной веткой ивы.
Чтоб я готов был и встречал
Его приход неторопливый...

Мы люди сентября. Мы опоздали
На взморье Рижское к сезону, в срок.
На нас с деревьев листья опадали,
Наш санаторий под дождями мок.
Мы одиноко по аллеям бродим,
Ведем беседы с ветром и с дождем,
Между собой знакомства не заводим,
Сурово одиночество блюдем.
На нас пижамы не того покроя,
Не тот фасон ботинок и рубах.
Официантка нам несет второе
С презрительной усмешкой на губах.
Набравшись вдоволь светскости и силы,
Допив до дна крепленое вино,
Артельщики, завмаги, воротилы
Вернулись на Столешников давно.
Французистые шляпки и береты
Под вечер не спешат на рандеву,
Соавторы известной оперетты
Проехали на юг через Москву.
О, наши мешковатые костюмы,
Отравленные скепсисом умы!
Для оперетты чересчур угрюмы,
Для драмы слишком нетипичны мы.
Мигает маячок подслеповато -
Невольный соглядатай наших дум.
Уже скамейки пляжные куда-то
Убрали с чисто выскобленных дюн.
И если к небу рай прибит гвоздями,
Наш санаторий, не жалея сил,
Осенними и ржавыми дождями
Сын плотника к земле приколотил.
Нам санаторий мнится сущим раем,
Который к побережью пригвожден.
Мы люди сентября. Мы отдыхаем.
На Рижском взморье кончился сезон.

© Александр Межирв

Havk,

мне кажется, что ива осенью желтеет, а у Вас багряная она...

Это снег летит не с неба,
С наста плотного, со снега
По седому январю,
За рекой, в округе темной,
Низко стелется позёмкой
(...Просыпаюсь и курю...)
Никакая не отрада -
Этот снег без снегопада
(...Не подумай, что корю...)
Видно, выписали рано...
Недолеченная рана
Мне покоя не дает,
Ноет, и какой-то ратник
Подсадил меня в телятник,
Взгромоздил меня народ
В поезда и в эшелоны.
Всенародно взгроможденный,
Еду медленно на фронт,
Даже и не замечая
Ни ухмылку, ни хвалу,
С кружкой поездного чая.
На грохочущем полу.
Далека моя дорога
Вдоль земли и поперек.
У войны - войны не много,
Только пыль из-под сапог.
Только пыль. И год за годом,
Шаг за шагом, взвод за взводом.
И военная страда
Показалася тогда
Мессианским двум народам
Моисеевым Исходом.
И почти никто не смог
Осознать за этот срок,
За почти четыре года
Похоронок и могил,
Что желанного Исхода
День победный не сулил.
Победишь на поле брани,
А глядишь - в твоем сознанье
Побежденный победил.
Кто об этом знал заране,
Тот в пророках не ходил.
Вот и вышло, что некстати
Мне попался тот журнал,
Исторгающий проклятье:
Кто-то что-то проклинал, -
И какая-то обида.
Застарелая. Твоя.
И взамен Псалма Давида
Бормотуха бытия.
С милой Музой откровенен
Ты бывал по мере сил,
Был не Клюев, не Есенин.
Не Архангел Гавриил.
Ни Захарию о сыне
Ты не благовествовал.
Никаких вестей Марии
Никогда не подавал.
Но поземка, на исходе,
Оказалась не о том,
Не о том, затем, что вроде
Ты и вовсе ни при чем.
Твой псалом - к ненастью дымом,
Только вспомнить и забыть.
Только совестью гонимым
Можно быть или не быть.
Что в котомке унесу я
Чтобы на Земле Святой,
И горюя, и ликуя,
Вдруг услышать голос твой,
У олимов полунищих
Вымогая на пропой
На пороге синагоги,
Как на паперти скупой? -
Чтобы вспоминать всё чаще,
Всякой всячины опричь,
Этот старый тарахтящий
"Опель" имени "Москвич",
Эту лысую резину
Длинным юзом на снегу,
Эту зимнюю Россию
На далеком берегу,
Где познал в большом и в малом,
То ли в горечь, то ли всласть,
Что реальность с идеалом
Не обязаны совпасть,
Где Иаковом в Ефиле
Засыпал под белой тьмой,
И елеем умастили
В изголовье камень мой.
От равнины ветер веял
Там, где я так долго жил,
Верил в то, во что не верил,
Вере истово служил,
И прислуживал неверью,
Межевой стреножен вервью
Иноверующий тать
И славянофил - подспудно,
Что со всех сторон подсудно
И ничем не оправдать...
Таня мной была любима,
Разлюбить ее не смог.
А еще любил Вадима
Воспаленный говорок, -
Где-то там в арийском иге,
Не способном созидать
Положительных религий
Собственную благодать,
Где-то там в арийском мире,
Где витийствовать дерзнул
Сквозь трансцендентальный гул
Псалмопевческой Псалтыри.
И поэтому пора
Трудным росчерком пера
Положить пределы тайне,
Выраженной в бормотанье,
Дописать и сразу сжечь
Лихорадочную речь
Одного из малых сих,
Вложенную в бедный стих,
Непричастный благостыне,
Повествующий в унынье
Об извечной героине -
О толпе... Да я и сам
Осквернял торговлей Храм,
Оскверняемый поныне
Преступившими порог.
Воплем небо сотрясая,
Лиру чуждую Исайя
В круг пророческий вовлек,
И была Глава Шестая
Озаглавлена "Пророк".
И не молкнет голос в Храме,
Полном светлых риз краями,
И дозавершить дела
Срок пришел. Необходимо
Рукописи сжечь дотла,
Не оставить даже дыма
От земного бытия...
Сам же я сказал, что я
Постоянный представитель
Малых сил, не Промыслитель,
Осененный высотой,
Не пророк и не святой.
Но в тебя не верю, гласность,
Вижу всю твою напрасность,
Неестественность твою,
Безусловную опасность -
Уголовную статью.
Я не жду от жизни чуда,
Вспоможений и услуг,
Извлекая из-под спуда
Предвоенный случай-слух,
Только случай, слух случайный
О какой-то сходке тайной...
За сто первою верстой,
Где живет народ большой
Там же проживает малый
Со своей большой виной.
Потому что он виновен,
Что греховен род людской.
Но один какой-то случай
В память врезался, запал.
Я его на всякий случай
По привычке записал.
Случай необыкновенный,
Хоть и вроде бы простой,
Что случился предвоенной
Незапамятной зимой, -
Как по улице Никитской
Снеги белые мели,
И к писателю коллеги
Сотрапезничать пришли,
Выпить водки, а не чая,
Закусить и покурить,
И, крамолу исключая,
Обо всем поговорить,
И, сердца друг другу тронув,
Уронить слезу на стол,
И меж них Андрей Платонов
Тоже ужинать пришел.
Под венецианской люстрой
Стол по-зимнему накрыт,
Всяческие разносолы
Возбуждают аппетит.
Туго скатерть накрахмалена
И Кустодиев, Шагал
На стене заместо Сталина...
Только кто-то вдруг сказал,
Для затравки, для почина:
"Всё ж приятно, что меж нас
Нет в застолье хоть сейчас
Чужака и крещенина, -
Тех, кто говорит крестом,
А глядишь - глядит пестом".
Только встал Андрей Платонов,
Посмотрел куда-то в пол
И, не поднимая взгляда,
К двери медленно пошел.
А потом остановился
И, помедлив у дверей,
Медленно сказал коллегам:
"До свиданья. Я еврей."
Воротить его хотели,
Но истаял он в метели
И не вышло ничего.
Сквозь погоду-непогоду
Медленно ушел к народу,
Что неполон без него.
Может, что-то в этом роде
И случилось за столом, -
Но поэма на исходе
Оказалась не о том.
Даже если этот случай
И переживет века, -
Потому что правдой жизни
Правит правда языка,
Даже если в этот случай
Не поверил, - все равно
Горностаевый, блескучий
Снег летит в мое окно.
Вся в снегу моя сторожка,
Ветром родины клубим,
Снег летит в мое окошко,
Выбитое мной самим

© Борис Межиров

Ella, это к сожалению не у меня " багряная ветка ивы", у меня так увы... не получится.

Бэкки хорошие стихи, но мне сложно
понять всю глубину. очень бы хотелось, но для этого надо изучить творчество автора, его психологию и конечно полюбить.

ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА И УДИВИТЕЛЬНА

Проедет машина - обрызгает.
Собака пройдет - обгавкает.
Поедешь в лес по грибы -
Индеец метнет томогавкаю.
Захочешь спаять удлинитель -
Капнешь на ногу оловом.
Выйдешь во двор покурить -
Голубь нагадит на голову.
Закажешь в столовой супа -
В тарелке плавает муха.
Придешь на прием к врачу -
Случайно отрежут ухо.
Но мудрые люди учат
Смотреть на все положительно.
И если задуматься -жизнь моя
Прекрасна и удивительна.

ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ

Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот-это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?

Разве мальчик,в Останкине летом
Танцевавший на дачных балах,-
Это я,тот кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?

Разве тот,кто в полночные споры-
Всю мальчишечью вкладывал прыть,-
Это я,тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?

Впрочем- так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины -к причине,
И глядишь -заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Вергилия нет за плечами,-
Только есть одиночество - в раме
Говорящего правду стекла.

1924

НОЯБРЬСКАЯ ГОСТЬЯ

Моя Печаль все шепчет мне
О днях осеннего ненастья,
Что краше не бывает дней -
Деревья голые в окне,
Луг, порыжевший в одночасье...

Все шепчет мне, что осень - рай.
Все хочет повести с собою :
Как тихо после птичих стай !
Как славно стынет сонный край,
Одетый звонкой сединою.

Ночные сучья на ветру,
Туманы, вязкая землица -
И снова шепчет : все к добру,
И если я глаза протру,
То не смогу не согласться.

Как объяснить, что не вчера
Я полюбил ноябрь тоскливый.
И стоит ли...Моя сестра,
Печаль...Ненастная пора
Со слов твоих - вдвойне красивей.

Перевод В.Топорова.