Читая любимого классика...

Белая береза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.

На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой.

И стоит береза
В сонной тишине,
И горят снежинки
В золотом огне.

А заря, лениво
Обходя кругом,
обсыпает ветки
Новым серебром.

С. Есенин

Цитата: Сообщение от SStraus

Хоть это и всем надоевшая школьная программа, но я люблю это стихотворение.. [УТЕС ] ..Михаила Юрьевича

Не найдётся в Вашем сердце ещё чуть-чуть любви для одного тевтона?



Автор этих строк- Генрих Гейне

В вольном переводе Михаила Юрьевича..




Про Волшебника Изумрудного Города, пожалуй, не буду рассказывать..

Только подумала об Эдуарде Балашове)))
Что ж, в кругу друзей...

А вот сам Балашов...

Когда пропадают осы

Варенье, куда
Вчера угодила оса,
Назвали "осеннее".


Этот камень точно с неба!
Не иначе как соседский мальчишка
Туда забрался.

Хокку сложить много ли стоит!
Довольно клочка бумаги
И кисти Басё.

Белая ночь над Невой.
Книгу, забытую на скамейке,
Ветер читает.

На себя же ты злишься,
бумажный цветок терзая,
Городская пчела.

Цитата: Сообщение от Aquitania

Генрих Гейне

Спасибо, любезная AquitaniaO:)

Вот вам тогда в тему:



В 2012 году нечаянно набрел в Гамбурге на Генриха Гейне

Думаю многим будет интересно...раз уж мы тут о хорошей и полезной литературе говорим...

Мы тут в личке с Татьяной обсуждали Китай... и моего друга, восточного филолога - иеромонаха Серафима:)
Так вот...чтобы и вы могли ознакомиться с его интересным исследованием на тему параллелей Православия и Даосизма, категорически рекомендую прочитать его книгу "В начале было Дао"! Несколько глав книги есть здесь http://zaistinu.ucoz.ru/news/2009-05-23-1107

Воротимся в Россию... Все мы в школе читали Тургенева ("Му-му", "Отцы и дети"). Прекрасные произведения, но я хочу привести отрывок из малоизвестного рассказа "Постоялый двор". Потрясающее по реалистичности произведение. Мужики поймут.

Ефрем жил в версте от Акимова двора, в маленьком домике, на поповской слободке, расположенной около одинокой пятиглавой церкви, недавно выстроенной наследниками богатого купца, в силу духовного завещания. Ефрем во всю дорогу ничего не говорил Акиму и только изредка потряхивал головой и произносил слова вроде: «ах ты!» да: «эх ты!» Аким сидел неподвижно, немного отворотясь от Ефрема. Наконец они приехали. Ефрем соскочил первый с телеги. Ему навстречу выбежала девочка лет шести, в низко подпоясанной рубашонке, и закричала:

— Тятя! Тятя!

— А где твоя мать? — спросил ее Ефрем.

— Спит в закутке.

— Ну, пущай спит. Аким Семеныч, что же вы, пожалуйте в комнатку.

(Надо заметить, что Ефрем «тыкал» его только спьяна; Акиму и не такие лица говорили: вы.)

Аким вошел в дьячкову избу.

— Вот сюда, на лавочку, пожалуйте, — говорил Ефрем. — Подите вы, пострелята, — крикнул он на трех других ребятишек, которые вместе с двумя исхудалыми и запачканными пеплом кошками появились вдруг из разных углов комнаты. — Подите вон! Брысь! Вот сюда, Аким Семеныч, сюда, — продолжал он, усаживая гостя, — да не прикажете ли чего?

— Что я тебе скажу, Ефрем, — произнес, наконец, Аким, — нельзя ли вина?

Ефрем встрепенулся.

— Вина? Мигом. Дома-то его у меня нету, вина-то, а вот я сейчас сбегаю к отцу Феодору. У него завсегда... Мигом сбегаю...

И он схватил свою ушастую шапку.

— Да побольше принеси, я заплачу, — крикнул ему вслед Аким. — На это денег-то у меня еще станет.

— Мигом! — повторил еще раз Ефрем, исчезая за
дверью. Он действительно вернулся очень скоро с двумя штофами под мышкой, из которых один уже был раскупорен, поставил их на стол, достал два зеленые стаканчика, краюху хлеба и соли.

— Вот это люблю, — твердил он, садясь перед Акимом. — Чего горевать? — Он налил и ему и себе... и пустился болтать... Поступок Авдотьи его озадачил. — Удивительное, право, дело, — говорил он, — каким это образом произошло? Стало быть, он приворожил ее к себе... ась? Вот что значит жену-то как нужно строго соблюдать! В ежовых рукавицах держать ее следует. А все-таки вам домой заехать не худо; ведь там, чай, у вас добра много осталось.

И много еще подобных речей произнес Ефрем; он, когда пил, не любил молчать.

Тогда вот и от меня отрывок... Книга меня крайне впечатлила! Какой же провидец был Федор Михайлович...

"- Это другой оборот дела. Мне кажется, у вас тут две разные причины смешались; а это очень неблагонадежно.

- Но позвольте, ну, а если вы бог? Если кончилась ложь, и вы догадались, что вся ложь оттого, что был прежний бог.

- Наконец-то ты понял! - вскричал Кириллов восторженно.- Стало быть, можно же понять, если даже такой как ты понял! Понимаешь теперь, что все спасение для всех - всем доказать эту мысль. Кто докажет? Я! Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет бога и не убить себя тотчас же? Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал - есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь - ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Все несчастны, потому что все боятся заявлять своеволие. Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия, и своевольничал с краю, как школьник. Я ужасно несчастен, ибо ужасно боюсь. Страх есть проклятие человека... Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу. Только это одно спасет всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего бога никак. Я три года искал аттрибут божества моего и нашел: аттрибут божества моего - Своеволие! Это все, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою. Ибо она очень страшна. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою.\"

Бесы. Достоевский Ф.М.

Да, Достоевский - это пророк. Почти 150 лет назад он предвидел наши беды.

"Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы"

У него есть и посильнее высказывания, но по ряду причин не выкладываю. Читайте классику.

Вот не только же про смерть то!

Фронтовое стихотворение...

Ты говорила мне «люблю»,
Но это по ночам, сквозь зубы.
А утром горькое «терплю»
Едва удерживали губы.

Я верил по ночам губам,
Рукам лукавым и горячим,
Но я не верил по ночам
Твоим ночным словам незрячим.

Я знал тебя, ты не лгала,
Ты полюбить меня хотела,
Ты только ночью лгать могла,
Когда душою правит тело.

Но утром, в трезвый час, когда
Душа опять сильна, как прежде,
Ты хоть бы раз сказала «да»
Мне, ожидавшему в надежде.

И вдруг война, отъезд, перрон,
Где и обняться-то нет места,
И дачный клязьминский вагон,
В котором ехать мне до Бреста.

Вдруг вечер без надежд на ночь,
На счастье, на тепло постели.
Как крик: ничем нельзя помочь!—
Вкус поцелуя на шинели.

Чтоб с теми, в темноте, в хмелю,
Не спутал с прежними словами,
Ты вдруг сказала мне «люблю»
Почти спокойными губами.

Такой я раньше не видал
Тебя, до этих слов разлуки:
Люблю, люблю... ночной вокзал,
Холодные от горя руки.

1941

Константин Симонов

Алексей Романов

Научи меня жить, научи меня что-нибудь делать,
Сочтены мои ночи, и дни, словно сны, коротки.
А то, что любит сквозь сон, то, что дышит от имени тела,
Это только тень на горячем песке у ленивой реки...

Научи меня, как выбирать между черным и белым,
Чтоб чужое добро на твое и мое не делить.
Но дай мне лезвие мысли вонзить между частью и целым,
И назови мне высокую цель, научи меня жить...

Привяжи мне бумажные крылья - свободу и совесть,
Сбереги меня в бурю и в штиль, упаси от беды.
За то, что было и будет, и в чем, наконец, успокоюсь,
Дай мне душу - в ладонях с водой отраженье звезды...

А то, что нажито, прожито - прах, ни о чем не жалею,
Что прошло по колено во лжи, что по горло в тоске.
Научи меня заново, я ничего не умею.
Все, что есть у меня - только тень на горячем песке
У ленивой реки.